Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

В этой связи следует рассмотреть раздельно декларируемую Святославом «имперскую модель» и ту реальную структуру, которую ему все же удалось создать и удержать от распада в течение трех лет.

Программа «империи» (хотя и вложенная в уста Святослава, вероятно, автором ПВЛ, но вряд ли без всяких на то оснований) изложена в его речи к «матери своей и боярам своим» за три дня до смерти Ольги в 969 г.: «Не любо мне в Киеве быти, хощю жити в Переяславци на Дунай, яко то есть середина земли моей, яко ту вся благя сходятся: от грек паволокы, и злато, и вина, и овощи разноличныя; из Чех и из Угор серебро и кони, из Руси же скора, воск и мед, и челядь» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 26 об. — 27). Ключевое значение в этой фразе имеет локализация Переяславца. Последняя достаточно аргументированно, с обзором всех вариантов точек зрения и анализом разных видов источников, дается В.Б. Перхавко. Нам остается присоединиться к его точке зрения о наличии двух «Переяславцев» ПВЛ: столицы Болгарии Преславе и Малого Преслава на Дунае (Перхавко, 1995. С. 172–173; 1997. С. 64)[187]. Болгарский порт X в. Преславец («Прославица» XV–XVII вв., село Прислава (Нуфэру) в современной румынской Добрудже) находился на правом берегу Дуная, неподалеку от его устья (в 8–10 км к юго-востоку от Тулчи) (Перхавко, 1995. С. 171). В случае такой локализации гипотетическая столица «империи» Святослава находилась и не в Руси, и не в Болгарии, а действительно между ними, кроме того, неподалеку от печенежской степи и зоны венгерского расселения в Трансильвании, фактически в политическом вакууме, отчасти заполненном валашско-молдавскими воеводствами-«вождествами». По Дунаю существовала прямая связь не только с Северной Болгарией и Венгрией, но и с Моравией, присоединенной к Чехии после сражения при Лехе (955 г.), а при желании — и с Сербией. С учетом возможных стратегических и даже геополитических замыслов Святослава, лучшего места для «имперской» столицы было не придумать. По своей концепции, замыслу планируемое Святославом «государство» не должно было иметь единого ядра, соединяя воедино разнородные составляющие (с сохраненными «своими» правителями) лишь личностью Святослава и, возможно, династическими комбинациями. В этом смысле оно ближе «дуалистичной» англо-датской державе Кнута, опираясь все же на две главные части — Русь и Болгарию, но отличается и от нее. Кнут и его ближайшие наследники были в одном лице королями и Англии, и Дании (Снорри Стурлусон, 1980. С. 310, 324), Святослав же, сделав своей резиденцией нижнедунайский «анклав» между Русью и Болгарией, оставил в каждой из них своего правителя (князя Ярополка и царя Бориса). Подобная концепция была, безусловно, диаметрально противоположна и целям, и направленности реформ Ольги по созданию достаточно унитарного в политическом и однородного в этническом плане государства, в потенции — византийского образца. Если первые шаги Святослава (удар по Хазарин 965 г. с целью лишить защиты вятичей, закрепление за собой Белой Вежи[188], отрезавшей северян и радимичей от остатков Каганата) формально можно расценить как хотя и несколько обходные, но все приближающие консолидацию восточных славян в едином государстве, то его дальнейшие кампании шли явно вразрез с политикой своей «кормилицы» Ольги.

Впрочем, внешне помощь Византии против Болгарии можно было вначале рассматривать в русле поставленной Ольгой задачи сближения с центром восточного христианства и поиска источников содержания и увеличения дружины, необходимой для достижения внутриполитических целей. Тем не менее, для того чтобы оно действительно являлось таковым, данное предприятие должно было ограничиться одним ударом по Болгарии для «отработки» полученного «аванса», с дальнейшим использованием приобретенного военного опыта, авторитета и средств для покорения «своих» племен. Итак, 968 г. стал годом альтернативы. Влияние Ольги на Святослава, этого варварского князя-викинга, было побеждено чьим-то иным — и наши источники не делают секрета, чьим именно.

Об этом, например, прямо говорит Скилица — автор, писавший через такой хронологический диапазон времени от событий, который позволял вскрыть тайные их пружины. Хотя, впрочем, эта же причина вызвала неточности и гиперболы в описании внешней стороны этих событий: реальная численность той части войска Святослава — 30 000 росов, болгар, «турков» (венгров) и печенегов, которая была отправлена им во Фракию (Лев Диакон, 1988. С. 58), у Скилицы возросла в десять раз и достигла 308 000 человек (Скилица, 1988. С. 122), а количество убитых «ромеев» сократилось с 55 000 до 25 000 (Там же. С. 59, 113). «Особенно побуждал их (росов) к этому (остаться в Болгарии) Калокир, который говорил, что если он будет провозглашен ими императором ромеев, то отдаст им Болгарию, заключит с ними вечный союз, увеличит обещанные им по договору дары и сделает их на всю жизнь своими союзниками и друзьями» (Там же. С. 122). По Скилице, Калокир стал подстрекать Святослава к реализации своей «имперской» программы после убийства Иоанном Цимисхием своего покровителя Никифора Фоки. Лев Диакон считает, что Калокир с самого начала побуждал Святослава нарушить договор с еще живым Никифором, что якобы только это подвигло князя пойти на Болгарию: «Калокир уговорил (его) собрать сильное войско и выступить против мисян с тем, чтобы после победы над ними подчинить и удержать страну для собственного пребывания, а ему помочь против ромеев в борьбе за овладение престолом и ромейской державой» (Лев Диакон, 1988. С. 44). Кстати, Лев Диакон объясняет, откуда после гибели русских дружин в сражениях с хазарами, «греками», мусульманами и древлянами в 40-х гг. X в. Святослав смог взять столь многочисленное (60 000) войско с ограниченных, по сути, «Росией» и Новгородской землей владений. Он «…поднял на войну все молодое поколение тавров» (Там же). Перед нами что-то подобное «священной войны» — регулярных ритуальных походов юношей определенного возраста у некоторых индоевропейских народов, имевших значение инициации (Широкова, 1982. С. 48).

Первый вариант (Скилицы) более реален, так как известно, что в первый поход Святослав ограничился лишь «добычей» и вернулся к себе (Скилица, 1988. С. 121).

Идея остаться в Болгарии могла быть продиктована тремя причинами: во-первых, влиянием Калокира, «выслушав слова» которого, Святослав «не в силах был сдержать своих устремлений» (Лев Диакон, 1988. С. 44); «гордясь этими словами» (Калокира), «росы рассматривали Болгарию как свою военную добычу» (Скилица, 1988. С. 122). Во-вторых, упоением своими военными успехами и «красотами»[189] страны: «…взяв в плен Бориса и Романа, двух сыновей Петра, [Святослав] не помышлял больше о возвращении домой. Пораженные прекрасным расположением местности, [росы] разорвали договор, заключенный с императором Никифором, и сочли за благо остаться в стране и владеть ей» (Там же. С. 121–122). Третий